230 - в день сорго (гаоляна) - в ночь на 11 сентября сторонники Бабёфа предприняли неудачную [10 Sep 21]

230 - в день сорго (гаоляна) - в ночь на 11 сентября сторонники Бабёфа предприняли неудачную попытку поднять восстание солдат Гренельского лагеря. Подавлена армией. "Славная история человечества связана с огромным количеством легенд и воспоминаний о собаках: отвратительных собаках, почтенных собаках, страшных и жалких. Пока дедушка с отцом бесцельно шатались по перекрёсткам жизни, сотни собак под предводительством трёх наших псов на месте массового убийства в гаоляновом поле к югу от нашей деревни когтями процарапали в чернозёме серо-белые дорожки. Изначально мы держали дома пять собак. Те две жёлтых собаки, испытавших тяготы и лишения, одновременно умерли, когда моему отцу было три года. Когда Чёрный, Зелёный и Красный стали вожаками стаи и блеснули своими талантами на месте бойни, им было почти по пятнадцать лет, для человека это ещё молодость, а для пса уже старость. После массового убийства полилась рекой чёрная кровь, которая немилосердно смыла болезненные воспоминания о засаде и бое на реке Мошуйхэ, вырезанные в сердцах дедушки и отца, словно бы чёрная туча закрыла собой кроваво-красное солнце. Но воспоминания отца о бабушке словно солнечный луч пробивались через просветы в тучах. Солнцу, закрытому чёрными тучами, было явно очень плохо: его лучи, пробившиеся сквозь густые тучи, вызывали у меня страх и тревогу. А из-за тоски по бабушке, что периодически прорывалась в упорной борьбе отца с поедающими трупы бешеными собаками, я и вовсе испытываю страх, как бездомный пёс. В ходе массового убийства вечером в праздник Середины осени одна тысяча девятьсот тридцать девятого года были истреблены почти все жители нашей деревни, а несколько сот собак стали по-настоящему бездомными. Дедушка постоянно отстреливал псов, прибегавших на запах крови, чтобы полакомиться мертвечиной, пистолет в руках отца уже охрип, от него исходил жар. Ствол светился красным цветом под полной луной, белой, словно иней, холодной, как лёд. После ожесточённого боя гаолян, окутанный чистым и печальным лунным светом, казался особенно спокойным. Пожар в деревне полыхал вовсю, языки пламени беспорядочно лизали низкое небо, издавая при этом звук бьющегося на ветру знамени. Японские и объединённые императорские войска[75] нанесли удар по деревне, подожгли все дома, а потом отступили через северный коридор в окружении. Всё это случилось три часа тому назад, у дедушки, который за семь дней до этого был ранен в правое плечо, прорвало нарыв, рука висела вдоль тела как неживая, и он не мог стрелять. Отец помог ему перевязать рану. Дедушка бросил перегревшийся от стрельбы пистолет на влажную землю у корней гаоляна, и тот зашипел. Когда раненое плечо перевязали, дедушка сел, слушая хриплое ржание японских строевых коней, стремительный, как ветер, цокот их копыт. Звуки постепенно удалялись в сторону северного края деревни, а потом и вовсе исчезали в гаоляновом поле вместе с криками мулов, тащивших пушки, и уставшими шагами солдат объединённых императорских войск. Отец стоял рядом с дедушкой, вслушиваясь в топот копыт японских коней. После обеда отца до смерти напугал налетевший на него огромный огненно-красный конь, он увидел, что копыто величиной с таз для умывания целится и летит прямо в голову, а блеск полукруглой подковы, словно молния, озаряет глубины его сознания. Отец невольно выкрикнул «Папа!», а потом обеими руками закрыл голову и присел на корточки в гаоляновом поле. Конь мчался так, что поднимал ветер, и этот ветер разносил смесь зловония мочи и кисловатого запаха пота, исходивших от брюха коня, оседавших плотным слоем на голове и теле отца и долго-долго не выветривавшихся. Огромное тело японского коня сбивало стебли направо и налево, зёрна перезревшего, ярко-алого гаоляна градом хлестали отца по голове, землю покрывал слой этих несчастных зёрен. Отец вспомнил, как они сыпались на лицо бабушки, лежавшей на спине в гаоляновом поле. Семь дней назад гаолян уже созрел, но ещё не переспел, и вылущить зёрна могли лишь удары коротких клювов голубей, они тогда не сыпались частым градом - это был скорее ласковый редкий дождик. Перед глазами отца стремительно всплывала и так же быстро исчезала яркая картина: между слегка приоткрытых обескровленных губ бабушки поблёскивают перламутровые зубы, а на зубах сияют, словно бриллианты, несколько зёрнышек красного гаоляна. Налетевший на отца огромный конь с трудом развернулся и помчался назад, гаолян позади него отчаянно сопротивлялся. Некоторые стебли сломаны или погнуты, другие снова встают и трясутся от холода на осеннем ветру, как больной малярией. Раздутые от учащённого дыхания ноздри, толстые красные вывернутые губы, а из-за закушенной уздечки и белоснежных зубов брызжет кроваво-красная пена, прилипая к жадной нижней губе. Глаза коня слезятся от белой пыли, что сыплется с гаоляновых стеблей. Всё его тело блестит, а высоко в седле - молодой, удалой японский солдат, голова в квадратной шапочке чуть возвышается над колосьями. В этом стремительном движении гаоляновые метёлки безжалостно стегают его, больно хлещут - и даже надоедливо щекочут. Японец невольно зажмурился. Такое чувство, что он ненавидит этот гаолян, испытывает к нему отвращение, а гаолян так исхлестал его красивое лицо, что живого места не осталось. Отец видел, как японец свирепо срубает колосья гаоляна саблей, некоторые растения беззвучно складывают головы, но стебли продолжают стоять неподвижно, другие громко шелестят, а срубленные метёлки с хриплыми криками валятся в сторону и болтаются на трясущихся стеблях, третьи же с удивительной гибкостью уворачиваются от сабли, сначала наклоняются назад, а потом вслед за клинком распрямляются, словно к ним от сабли тянется верёвка. Японец понёсся вскачь прямо на отца, высоко подняв саблю. Отец бросил давно уже бесполезный браунинг, на счету которого много жестоких преступлений, прямо в вытянутую лошадиную морду, пистолет попал точно в лоб несущемуся коню и издал при ударе глухой стух. Красный конь вытянул шею, внезапно упал на колени, поцеловав чёрную почву, затем его шея изогнулась, и голова ровно легла на землю. Скакавший японский солдат свалился и, скорее всего, сломал руку, в которой держал оружие: отец увидел, как сабля выпала, а рука, коснувшись земли, громко хрустнула, ткань рукава пробил острый неровный обломок кости, а рука, повиснув плетью, зажила собственной жизнью и начала подёргиваться. Когда кость прорвала рукав, крови не было, от ужасающе белого обломка пахнуло мрачным могильным духом, однако вскоре из раны потекли ручейки алой крови; она вытекала неравномерно, то сильнее, то слабее, то быстрее, то медленнее, напоминая красные вишни, которые появлялись одна за другой, а потом так же исчезали. Одна нога японца оказалась зажатой под брюхом коня, вторую он закинул над его головой, и ноги образовали огромный тупой угол. Отец очень удивился, поскольку и представить не мог, что могучий японский конь и всадник падут от одного удара. Дедушка выполз из гаоляна и тихонько позвал: - Доугуань! Отец растерянно встал, глядя на дедушку. Из зарослей гаоляна, словно вихрь, вылетел конный отряд японцев, глухой стук копыт о рыхлую землю смешивался со звонким хрустом ломавшихся стеблей. Всадники мчались напролом, не разбирая дороги, их разозлили точные и холодные выстрелы дедушки и отца, поэтому они вынуждены были прервать атаку на деревню, оказавшую столь упорное сопротивление, и прочёсывать гаоляновое поле. Дедушка крепко обнял отца и придавил его к чёрной земле. Перед их лицами со свистом и грохотом пролетели огромные копыта японских коней. Растревоженная земля болезненно стонала, стебли гаоляна беспомощно раскачивались, а золотисто-красные зёрна рассеивались вокруг, заполняя глубокие следы копыт. Конный отряд удалился, гаолян постепенно перестал раскачиваться. Дедушка встал. Отец поднялся с земли, увидел, насколько глубокие рытвины остались в чернозёме от его коленей, и только тогда осознал, с какой силой дедушка надавил на него всем телом. Тот японский солдат не умер. Он опомнился после приступа острой боли, опёрся здоровой рукой о землю и с усилием потянул на себя ту ногу, что лежала перед головой коня. Он шевелил ногой, которая, казалось, перестала ему принадлежать, и при этом прерывисто хрипел. Отец увидел, как на лбу японца выступили капельки пота. Пот смывал с его лица землю и пороховой дым, обнажая одну за другой бледные полоски кожи. Конь тоже не умер. Его шея извивалась, как удав, а изумрудно-зелёные глаза скорбно смотрели на незнакомое небо и солнце дунбэйского Гаоми. Всадник немного отдохнул и начал с силой вытаскивать ногу, зажатую под брюхом коня. Дедушка подошёл и помог ему высвободить ногу, а потом поднял японца, ухватив под мышки. Ноги солдата обмякли, и он всем телом повис на руках дедушки. Дедушка опустил его, и японец рухнул на землю, словно глиняный божок, размокший в воде. Дедушка подобрал его блестящую саблю и замахнулся на стебли гаоляна. Она описала две дуги - вниз и вверх, и на месте двух десятков стеблей осталась лишь сухая стерня. Дедушка ткнул острым кончиком сабли в прямой красивый белый нос японца и сдавленно спросил: - Ну что, японский чёрт, куда подевалось всё твоё величие? Японец без остановки моргал чёрными как уголь большими глазами, а из его рта вылетали потоки округлых слов. Отец понял, что японец просит пощады. Он трясущейся здоровой рукой вытащил из нагрудного кармана прозрачный пластиковый футляр и отдал дедушке, не переставая что-то лепетать. Отец подошёл и увидел, что в пластиковом футляре лежала раскрашенная фотография. На снимке была запечатлена молодая красивая девушка, обнимавшая пухлого младенца обнажённой белоснежной рукой. На лицах обоих застыла спокойная улыбка. - Твоя жена? - спросил дедушка. Японец что-то проблеял в ответ. - И твой сын? Снова что-то невразумительное. Отец наклонился поближе, глядя на нежно улыбающуюся женщину и очаровательного в своей невинности младенца. - Скотина, ты меня думаешь этим растрогать? - Дедушка с силой подбросил футляр, и футляр взлетел в солнечных лучах, словно бабочка, а потом стал падать, купаясь в солнечном свете. Дедушка схватил саблю и, нацелившись на футляр, с пренебрежением рубанул. Лезвие блеснуло холодным светом, футляр дёрнулся, развалился на две части и упал к ногам отца. У отца потемнело в глазах, и тело насквозь пронзил холод. Зелёные и красные пятна вспыхивали перед зажмуренными глазами. Он ощутил ужасную боль в сердце и не осмеливался открыть глаза и взглянуть на прекрасную нежную женщину и невинного младенца, наверняка разрубленных пополам. Японский солдат с трудом, но довольно быстро подполз к ногам отца, здоровой, но дрожащей рукой схватил половинки футляра. Он явно хотел воспользоваться раненой рукой, но она висела как плеть и перестала слушаться. Свежая кровь капала с тёмно-жёлтых кончиков пальцев. Японец неуклюже собрал одной рукой половинки фотографии жены и сына, его пересохшие губы дрожали, а сквозь щель между стучащими зубами доносились обрывки непонятных слов. Два прозрачных ручейка слёз побежали по чумазым ввалившимся щекам, он приложил фотографию к губам, а в горле что-то продолжало клокотать. - Скотина, тоже плакать умеешь, мать твою? Ты знаешь, что такое жена и ребёнок, зачем же убиваешь наших жён и детей? Думаешь, выдавишь из своих поганых глаз пару зловонных капель и я тебя не стану убивать? - прорычал дедушка и занёс над его головой японскую саблю, блестевшую серебряным светом. - Па-а-а-а-п! - протяжно закричал отец и обеими руками вцепился в дедушкину руку. - Пап, не убивай его! Рука дедушки тряслась возле груди отца. Тот запрокинул голову и полными слёз, страдальческими глазами с мольбой смотрел на своего папу, которому ничего не стоило убить человека. Про таких говорят - сердцем подобен железу и камню. Дедушка тоже опустил голову. И тут на них волной накатил оглушительный гул, с которым японские миномёты бомбили деревню, и резкий свист пуль из японских пулемётов, поливавших огнём односельчан, которые продолжали сопротивление, укрывшись за земляным валом. Из глубины гаолянового поля снова раздалось свирепое ржание японских коней и треск, с которым чернозём раскалывался под копытами. Дедушка тряхнул рукой и отбросил отца в сторону. - Ах ты, сосунок! Ты что творишь? Ради кого слёзы проливаешь? Оплакиваешь маму? Дядю Лоханя? Или дядю Немого и других односельчан? - накинулся он на отца. - Нет ведь, ты распустил нюни из-за этой шавки! Разве не ты своим браунингом сбил с ног его коня? Не он ли собирался затоптать тебя копытами и зарубить саблей?! Утри слёзы, сынок, бери саблю и убей его! Отец попятился, а слёзы потекли пуще прежнего. - Иди сюда! - Я не… папа… я не… - Трус! Дедушка пнул отца и, держа в руках саблю, сделал шаг назад, отойдя на некоторое расстояние от японца, а потом замахнулся. У отца перед глазами сверкнула молния, а сразу после этого наступила кромешная тьма. Когда дедушка рубанул японца саблей, раздался такой звук, словно разрывали мокрый шёлк, и этот звук заглушил грохот выстрелов. У отца задрожали барабанные перепонки, внутри всё затрепетало. Когда зрение вернулось, красивый молодой японец уже лежал на земле, разрубленный пополам. Сабля вошла ему в левое плечо, а вышла из правого бока, под рёбрами, и разноцветные внутренние органы живо пульсировали, источая жаркое зловоние. Кишки отца свернулись в клубок, спазм ударил по диафрагме, и изо рта фонтаном хлынула зелёная жижа. Он развернулся и побежал. Отец не осмелился взглянуть на выпученные глаза японца под длинными ресницами, но перед его взором то и дело появлялась картина разрубленного пополам человеческого тела. Этим ударом дедушка словно разрубил пополам всё на свете. Даже самого себя. Отцу померещилось, будто по небу кружит огромная сабля, поблёскивающая кроваво-красным клинком, и она с лёгкостью, словно арбузы или кочаны капусты, разрубает пополам всех: дедушку, бабушку, дядю Лоханя, японского всадника вместе с его женой и ребёнком, дядю Немого, горниста Лю, братьев Фан, Четвёртого Чахоточника, адъютанта Жэня… Дедушка отбросил окровавленную саблю и побежал догонять отца, который нырнул в гаоляновое поле. Японская конница снова пронеслась, как ураган. Мина со свистом вылетела из гаолянового поля, почти вертикально воткнулась в землю среди крестьян, которые упорно оборонялись по ту сторону земляного вала, стреляя из самопалов и пищалей, и взорвалась. Дедушка схватил отца за шею и начал изо всех сил трясти: - Доугуань! Доугуань! Недоносок ты мелкий! Совсем спятил? На погибель идёшь? Жить надоело? Отец вцепился в большую крепкую ладонь дедушки и пронзительно заорал: - Папа! Папа! Папа! Забери меня отсюда! Забери меня! Я не хочу больше воевать! Не хочу! Я видел мёртвую маму! Дядю! И всех остальных! Дедушка без тени жалости ударил отца по губам. Удар получился очень сильным. Шея тут же обмякла, голова свесилась, подрагивая, на грудь, а изо рта побежала слюна с прожилками крови. " (Мо Янь Красный гаолян ) https://youtu.be/gqKGIJ-XALo Sabrina Lory - Mayumba - 1983 (Face B)


370 просмотров 0 ссылок  369 комментариев
Читать во вконтакте

225 - в день алтея (маршмаллоу) Наполеон разбил Вумзера при Лонато " Глава 8. Тихий скучный [03 Aug 21]

225 - в день алтея (маршмаллоу) Наполеон разбил Вумзера при Лонато " Глава 8. Тихий скучный вечер 1. - Алло? Дарк? Бойкий эмоциональный голос Ёлко, несколько искажённый телефонным динамиком, слегка нарушал меланхоличный настрой Маллоя-младшего. Здесь, на скамеечке, в уютном полумраке беседки, вдали от царящей в усадьбе суеты, было крайне приятно и удобно предаваться ванильным мыслям и прочему соплежуйству. Горячий шоколад с терапевтической дозой коньяка, вишнёвым сиропом и зефиркой… хотелось бы про него что-то сказать, но этого и не требовалось. Горячий шоколад с коньяком, сиропом и зефиркой - это вещь в себе, не нуждающаяся в контексте и уточнениях. Последние минуты три он был единственным, что согревало одинокого молодого человека этим тихим скучным одиноким вечером. В мире, от которого нельзя было даже скрыться за спасительными тёмными стёклами очков: по возвращении домой от них вновь пришлось на время избавиться. Но теперь конкуренцию одному из прекраснейших напитков на свете составляла Ёлко. Колючая и очень милая девушка. Пусть даже телом находящаяся где-то далеко. Её душа витала здесь. Рядышком. - Да, Ёла… да, это я. Проблем не было? - Были… но явно меньше, чем у тебя. Дарк, чем ты думал? Как ты там, вообще? - Как всегда, - в горькой усмешке ощущалась капелька яда. - Ты же знаешь мою семью. Сейчас Глашек и её полюбовницу у нас дома приветствуют, как родную дочь с официально одобренной невестой, а я, всеми забытый и брошенный, вот, пью горячий шоколад в беседке. В абсолютном одиночестве. - Я не об этом спрашивала, - по тону было ясно: ёжик куксилась. - Но я рада, что ты в порядке. Я так понимаю, Сковронская купилась на твой блеф? - Это был не блеф, Ёла, - не меняясь в голосе ответил молодой человек и сделал маленький-маленький глоток аппетитного варева. - Я действительно раздолбал кусок парка. - О, Семеро… тебе что? Денег девать некуда? - Успокойся. Всё продумано. Кроме того, когда я пришёл, на месте уже были люди Сковронской. - Люди Сковронской? Не сама Сковронская? Боги, Дарк, скажи мне, что среди них был некромаг. - Среди них был некромаг, - на губах Маллоя-младшего вновь появилась улыбка. Лёгкая. Искренняя. - Ну, хвала Семерым! - вздохнула-было с облегчением главный аналитик ковена. - А когда можно будет сказать правду? Правда… правда была сложна и многослойна, но, по итогу, заключалась в том, что Дарку не пришлось биться с некромагом в момент, когда он учинял разрушения: все вражеские магуи были уже дисфункциональны в момент, когда бравый герой прибыл к месту действия. В парке имелось много камер, и если какая-то из них оказалась цела или изначально слала данные напрямую на сервер, не составит труда сложить два и два. Это шило, которое в мешке не утаить. - ДА-А-АРК!!! - возмущённый высокий писк из мобильного позвучал одновременно с беззаботным смехом “номера один”. - Ты хоть понимаешь, что Сковронская тебя развела, как младенца? - В каком смысле? - без тени беспокойства в голосе спросил главный. - В прямом! “Стит” - это охранная организация. Наверняка какой-нибудь из сломанных тобой объектов принадлежит юрлицу, имеющему договор с этим ЧОП. Если ты переломал кучу аттракционов, воюя с охранниками, Фурману нечего будет предъявить Сковронским, даже если он захочет! - от напряжения Ёлко начала откровенно тараторить. - Это будет уже не разборка между некромагами на его территории, а беспредел, устроенный одним раздолбаем, который вдруг пришёл и начал всё ломать! Я, конечно, понимаю, что Фурманы Маллоям не ровня, но оставить без наказания подобное поведение хозяин территории просто не имеет права! Это, как минимум, требование репараций. Причём, не только цены ремонта каруселек, но ещё и компенсации недополученной прибыли за время простоя, компенсации репутационного урона парку развлечений, и ещё неустойка сверху в сумму “морального ущерба” бухгалтеру. Я, так, с ходу, цифры не назову, но, вроде бы, такой “моральный ущерб” может составлять до трёхсот процентов от чисто материальных затрат. - А, - кивнул Дарк и сделал ещё глоточек. - Ну и ладно. - Ну и ладно? НУ И ЛАДНО?! - не выдержала “номер два”. - Ты, вообще слушал, о чём я говорила? У тебя итак отношения с отцом просто ужасные… - Ты такая милая, когда злишься, - перебил её молодой человек. - Голос сразу становится такой прикольный. Фыр-фыр-фыр. Фыр-фыр-фыр. Прямо как фырчание ёжика. Это было лишь наполовину правдой. Всё вышесказанное относилось к той части реплик, которые Ёлко произносила насупившись, а потому, слегка сдавленно. Динамики телефона сходство только усиливали. Крик же больше напоминал истошные визги чаек. И тут техника была уже бессильна. Разве что, наверное, самые высокие ноты микрофон не улавливал, облегчая, таким образом, жизнь слушателю “на том конце провода”. - Вовсе я и не милая, - собеседника ещё больше скуксилась. - Нельзя так, Дарк. Я же о тебе беспокоюсь. Неужели тебя совершенно не волнует, во что всё это может вылиться? - Да, вообще наплевать, - ответил он. - А с чего бы что-то должно пойти иначе? Мне совершенно нечего бояться. Я совсем ничего не теряю. Если ты искренне веришь, что мой папенька считает, что из меня может выйти толк, ты искренне заблуждаешься. Нет абсолютно никакого сценария, при котором я вдруг стану в его глазах достойным. Если ты вдруг не поняла, я давно уже готовлюсь к войне за наследство… в которой мне придётся иметь дело с тупой разбалованной сестричкой. - Уф… ладно… я поняла: здесь я бессильна, - сдалась Ёлко. - Разумеется, не бессильна, - хмыкнул молодой человек. - Мне просто приятно слушать твой голос. Кроме того, сама подумай, какие перспективы открываются в случае силового захвата наследства. - Какие? - удивительно, как много скепсиса можно отсыпать в один конкретный вопрос. - Отец никогда не одобрил бы нашу с тобой свадьбу, Ёла… Молчание. - Не… не нужно, Дарк. Если ты делаешь это только ради меня. То ты идиот. - Цунде-е-ерка моя, - расплылся в умилённой улыбке Маллой-младший. Да так расплылся, что аж сполз немного со скамейки. - Нет… я серьёзно. Если вдруг у нас будут отношения… это очень маловероятно, но вдруг, вот, ни с того, ни с сего. Вот, если случится такая оказия. Тогда мне разумней быть вашей фавориткой, а не женой, вопреки воле родителя. - Эй-эй! С чего бы такая официальность, Ёла? - Даркен аж выпрямил спину. Вот только сидение под седалищем уже закончилась, потому пришлось спешно спасаться от падения упором на локти. - Ах, курва… это я не тебе, если что. Я тут просто чуть не чебурахнулся. - В смысле, с чего бы такая официальность? - девушка беспокойно затарахтела. - Ничего не предвещало. Мы просто собрали ковен. В смысле, я понимаю, конечно, что мы много общались. Что от той же Туны ты бегал. Но ведь у тебя выбор богатый. У наших родов слишком большая разница. - Ёлко… - Да и с чего ты, вообще, решил, что у нас с тобой может быть что-то общее? Ты же… ты же дурак. Ты всё делаешь неправильно. - Ёлко… - У тебя всё из рук валится! Вот, взял, и ни с того, ни с сего влип в историю! И с отцом хочешь поругаться! А я же волнуюсь! - Ёлко… - Что? - наконец, удалось остановить этот бесконечный поток слов. - В прошлой жизни мне удалось встретить такую девушку, как ты. Это большая редкость. Таких - одна на миллион. Я говорю не о внешности. Вы с ней даже не похожи, - вряд ли это так коньяк в голову ударил. В напитке его кот наплакал. Скорей всего, сказывался стресс первой настоящей битвы. - У неё волосы не топорщились иголками. Напротив, она была вся такая гладенькая, как хомячок. Вы… у вас есть что-то общее внутри. Я не могу сказать что. Обе слабые, но сильные. И очень умные. Она успевала играть на гитаре, рисовать, писать стихи, вышивать и ещё кучу всякого творческого, а ты непонятно как умудряешься всё узнавать о людях, их доходах, понимать чужие хитрые трюки. Тогда. Там. В прошлом мире я проявил малодушие. Слабость. Трусость. Я упустил свой шанс. В этом мире я ошибки не повторю. - Эм… спокойной ночи, Дарк… Характерный звук разрыва связи, похожий на последний вздох умирающего, и вот, вновь тишина. И лишь горячий шоколад мог согреть одинокого молодого человека этим тихим скучным одиноким вечером. - Дурак! О чём я думал? - некромаг раздражённо швырнул телефон на пол беседки, и тот отскочив от упругих досок, улетел куда-то в кусты. - Курва! - сокрушённо мотнул головой “номер один”, осознав, что теперь ещё и мобильник искать придётся. О возможности напрячь слуг Даркен вспомнил всего через пару секунд, но, немного подумав, рассудил, что лучше, всё же, обойтись без чужого вмешательства. Не хотелось никого видеть. Совсем. " (Viva la Post Mortem, или Слава Послесмертью (fb2) - Viva la Post Mortem, или Слава Послесмертью (Форгерийский цикл - 1) 2042K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Игорь Олегович Давыдов) https://youtu.be/3Dt1p3ddBvo Elvis Costello - My Mood Swings


351 просмотров 0 ссылок  350 комментариев
Читать во вконтакте



Популярное